Вопрос о репатриации русских беженцев

Материал из РадиоВики - энциклопедии радио и электроники
Перейти к: навигация, поиск
Выкупить рекламный блок
    в связи  с резолюцией, принятой Совещательным  комитетом при  верховном

комиссаре д[окто]ре Нансене150 20 апреля 1923 года

    Доклад В. П. Носовича151
    Разногласия    представителей   русских    беженских   организаций    в

происходившем 20 апреля заседании Совещательного комитета при верховном комиссаре д[окто]ре Нансене по вопросу о репатриации вызвали серьезную тревогу в среде русской зарубежной общественности. Тревога эта находит себе полное оправдание как в деятельности верховного комиссара д[окто]ра Нансена в области репатриационной проблемы, так и в обстоятельствах, сопровождавших ее постановку на разрешение Комитета.

    Внесенным  на повестку дня  этого заседания  докладам  было предпослано

обширное сообщение председателя Комитета верховного комиссара д[окто]ра Нансена об его деятельности за истекший со времени предшествующего заседания период и о значении предложенных на рассмотрение Комитета вопросов. Соображения свои по поводу репатриации д[лкто]р Нансен приурочил к докладу представителя Jewish Colonization Association and Allied Organization152 г. Люсьена Вольфа "Об эвакуации еврейских беженцев в Польше и Румынии". Доклад этот был посвящен положению русских беженцев еврейской национальности, временно обосновавшихся в Польше и Румынии, впредь до получения возможности эмигрировать в другие страны, по преимуществу в Северо-Американские Соединенные Штаты и Аргентину, и оказавшихся под угрозой принудительного возвращения в советскую Россию в силу последовавших почти одновременно распоряжений Польского и Румынского правительств. В докладе г[осподина] Вольфа указывалось, что в отдельных случаях к принудительной высылке было уже приступлено, причем одна из беженских групп, насильно вывезенная польской стражей в нейтральную зону, не была допущена в Россию русской стражей и оказалась, таким образом, в совершенно безысходном положении.

    В последней части своего доклада г[осподин] Вольф  упоминал, что многие

из находящихся в Польше и Румынии беженцев выражают желание вернуться в Россию. Хотя таким образом репатриационная проблема, по смыслу доклада, возникала лишь в отношении этой последней части беженцев, г[осподин] Вольф в виде заключительного вывода представил на утверждение Комитета проект резолюции следующего содержания:

    "Верховный  комиссар  приглашается  войти  в  переговоры  с  Русским  и

Украинским правительствами в видах репатриации русских беженцев, выразивших желание вернуться на родину, при условиях, которые обеспечили бы за ними право на возвращение им русского гражданства и достаточную охрану, дающую им возможность восстановить свои жилища и возобновить свою общественную и экономическую деятельность".

    В  упоминаемой выше  записке  своей верховный комиссар д[окто]р  Нансен

изложил следующие данные по вопросу о репатриации.

    Некоторые  балканские казачьи  организации  довели  до его,  верховного

комиссара, сведения, что несколько тысяч казаков, входящих в эти организации, желают вернуться на родину в Южную Россию и просят д[окто]ра Нансена войти в переговоры по этому предмету с советским правительством. Последовавшие, согласно этому ходатайству, письменные сношения советского правительства с д[окто]ром Нансеном завершились заключением особого соглашения, в силу которого советское правительство обязалось предоставить всем русским беженцам, репатриированным с согласия советского правительства под покровительством верховного комиссара, все без изъятия привилегии, предусмотренные декретами о всеобщей амнистии от 3 до 10 ноября 1921 года153 и притом без применения к репатриированным декрета от 15 декабря 1921 года и других распоряжений такого же характера. Вместе с тем советское правительство согласилось предоставить г[осподину] Джону Гордипу или другим надлежаще уполномоченным представителям д[окто]ра Нансена свободно сноситься со всеми репатриированными в указанном порядке беженцами, дабы иметь возможность удостовериться в том, что перечисленные льготы им действительно предоставлены. Сверх того репатриированные беженцы получили право избрать представителей в количестве одного на сто и послать их за границу для осведомления своих соотечественников о мерах, принятых в отношении возвратившихся на родину. Все эти привилегии были дарованы исключительно выходцам с Дона, Кубани и Терека, добровольно пожелавшим вернуться на родину, численностью не более 2000 в месяц. Свои обязанности в отношении этих лиц советское правительство ограничило исключительно областью репатриации. Дополнительным соглашением от 22 декабря 1922 г. было установлено участие верховного комиссара в расходах по доставлению репатриируемых до русской границы. В отношении беженцев болгарских издержки на каждое лицо были определены в размере 17 шиллингов, из которых 10 шиллингов подлежали внесению из сумм верховного комиссара, а остальные семь доплачивались или самими репатриированными, или общественными организациями.

    Сообщая эти данные о своей деятельности в области репатриации, д[окто]р

Нансен заявил себя "особенно счастливым, имея возможность удостоверить, что в общем советское правительство вполне добросовестно исполнило принятые на себя обязательства".

    В установленном соглашением порядке уже возвращено около  6000 беженцев

из Болгарии154, причем до момента составления сообщения ни одного важного случая преследования со стороны советской власти репатриированных констатировано не было. К изложенному верховный комиссар присовокупил, что в том же порядке ему удалось вернуть на родину еще около 1000 русских беженцев из Греции, куда они проникли из Малой Азии.

    Из приведенного сообщения, таким образом, явствует:
    1)  что  верховный комиссар д[окто]р  Нансен неуклонно  продолжал  свою

деятельность по репатриации русских беженцев, ассигнуя на эту надобность часть находящихся в его распоряжении сумм; 2) что правовое положение репатриированных было урегулировано особым соглашением верховного комиссара с советским правительством.

    По  поводу деятельности д[окто]ра Нансена в области репатриации следует

иметь в виду, что свой взгляд на эту проблему он еще ранее неоднократно, с полной определенностью, высказывал в своих рапортах Лиге Наций155. Так, в рапорте своем от 15 сентября 1922 г. д[окто]р Нансен писал буквально следующее:

    "Верховный  комиссар  в   своих  разновременно  предоставленных  Совету

рапортах настойчиво указывал, что репатриация большей, по крайней мере, части беженцев является единственным удовлетворительным способом окончательного решения проблемы, созданной присутствием в Европе значительного, доходящего до полутора миллионов, числа беженцев".

    В том же смысле,  по утверждению  рапорта, высказывалась и американская

организация American Relief Administration156. "Содействия верховного комиссара в этом вопросе, -- писал далее д[окто]р Нансен, -- домогались и советское правительство, и представители беженских организаций, ссылавшихся на заявления многих находящихся в разных странах русских беженцев, которые выражают сильное желание вернуться на родину". По поступающим к верховному комиссару сведениям, число беженцев, желающих вернуться на родину, велико. Так, в государстве сербов, хорватов и словенов157 их 7000, в Греции -- 1500, в Константинополе -- 4000, в Болгарии -- 10000.

    Приведенный  рапорт  д[окто]ра Нансена был  рассмотрен в  Собрании Лиги

Наций, имевшем место 28 сентября 1922 г. Высказанные в докладе соображения по вопросу о репатриации вызвали энергичные возражения представителя Швейцарии г[осподи]на Адора, указавшего на неопределенность репатриационной программы д[окто]ра Нансена по вопросу о допустимости репатриации принудительной. При последующих прениях д[окто]р Нансен счел необходимым категорически заявить, что в своем докладе он имел в виду лишь тех русских беженцев, которые добровольно пожелают вернуться на родину. В связи с этим надлежит отметить, что в резолюции, принятой того же 28 сентября 1922 г. Собранием Лиги Наций по содержанию доклада д[окто]ра Нансена, поставленные ему задачи ограничиваются исключительно областью правовой и материальной помощи русским беженцам.

    Что касается затем упоминаемого выше соглашения верховного  комиссара с

советским правительством по вопросу об урегулировании правового положения русских беженцев, то под упоминаемыми в этом соглашении актами всеобщей амнистии от 3 и 10 ноября 1921 года разумеются, по-видимому: 1) подписанный 3 ноября 1921 г. и напечатанный под ст. 611 в No 74 советского Собрания узаконении и распоряжений правительства за 1921 г. декрет под заглавием "Амнистия лицам, участвовавшим в качестве рядовых солдат в белогвардейских организациях"; 2) подписанный 4 ноября 1921 г. (а не 10-го того же месяца, как это указано в сообщении д[окто]ра Нансена Совещательному комитету) и напечатанный под ст[атьей] 614 в No 75 того же сборника декрет "Об амнистии". Иных аналогичного характера актов ни в течение второй половины 1921 г., ни за первую половину 1922 года в советской России опубликовано не было.

    По первому из этих декретов амнистированы  и получили право вернуться в

Россию на общих основаниях с возвращающимися на родину военнопленными лишь те беженцы, которые "участвовали в военных организациях Колчака, Деникина, Врангеля158, Савинкова159, Петлюры, Булак-Булаховича160, Пермикина161 и Юденича162 в качестве рядовых солдат, путем обмана или насильственно втянутых в борьбу против советской власти и находящихся в настоящее время в Польше, Румынии, Эстонии, Литве и Латвии". Приведенный декрет касается, таким образом, лишь ограниченного круга беженцев. Вместе с тем, применение его только к тем участникам военных организаций, которые вовлечены были в борьбу с большевиками путем насилия или обмана, связано с предоставлением власти широких полномочий отказывать в амнистии отдельным лицам.

    Упоминаемый выше декрет от 4  ноября  1921 г. "Об амнистии"  издан был,

как это видно из его текста, "в ознаменование четвертой годовщины власти трудящихся в связи с окончанием войны и переходом на мирное строительство". Это -- обычный акт о сложении и уменьшении ответственности за преступления. Он представляет, однако, крайне характерные для власти, его издавшей, особенности163. Так, вопреки общепринятому приему прощения или смягчения участи виновных в совершении уголовно наказуемых деяний до определенного срока, декрет этот распространяется только на осужденных, подсудимых или обвиняемых и, таким образом, вовсе не касается лиц, в отношении коих преследование вовсе не возбуждено. Обстоятельство это приобретает особое значение в связи с тем, что на основании Уголовного кодекса РСФСР164 в советской России вовсе не погашаются давностью преступления, влекущие за собою смертную казнь или изгнание из пределов РСФСР, т[о] е[сть] свыше 25% всех преступлений. Так как вместе с тем Уголовный кодекс РСФСР предоставляет суду неограниченное право облагать наказанием деяния, кодексом не предусмотренные, а вместе с тем в крайне широких и неопределенных выражениях определяет понятие государственного преступления, декрет об амнистии допускает применение самых суровых наказаний, до смертной казни включительно, к беженцам, проявившим хотя бы за границей свое несочувствие к советской власти в какой бы то ни было форме.

    Этого  мало   --  на   основании   пункта   5   декрета   амнистия   не

распространяется, между прочим, "на деятелей антисоветских политических партий". Как известно, такими партиями признаются в России все, кроме коммунистической. Не довольствуясь этим, декрет (ст[атья] 10) уполномочивает органы, его применяющие, возбуждать перед президиумом ВЦИК ходатайство о неприменении амнистии по отношению к отдельным лицам, "освобождение коих может представить опасность для республики".

    Не    приходится   настаивать   на   том,   что   правовое    положение

репатриированных в советскую Россию не может быть признано сколько-нибудь прочным и при условии применения к ним указанных декретов.

    Несколько   иной   характер  носит  принятое   на   себя   большевиками

обязательство не применять к репатриированным беженцам декрета от 15 декабря 1921 года или иных аналогичного характера. Как известно, декретом от 15 декабря 1921 г. (Собрание узаконении за 1922 г., No 1, ст[атья] 11) русские беженцы объявлены лишенными прав советского гражданства. Неприменение его, таким образом, равносильно возвращению репатриированным этих прав, чем в конечном выводе и ограничивается область выговоренных верховным комиссаром привилегий в пользу репатриированных под его покровительством беженцев.

    Наряду с этим,  однако,  по  смыслу того  же соглашения  все  остальные

распоряжения большевиков, относящиеся к области имущественных и личных прав беженцев, не только оставлены в силе, но и получили признание верховного комиссара. Из числа этих распоряжений особое значение имеют содержащиеся: 1) в декрете от 19 ноября 1921 года (Собрание узаконении за 1921 г. No 18, ст[атья] 111) и 2) во введенном в действие с 1 января 1923 г. Гражданском кодексе РСФСР.

    Декретом  от 19 ноября 1921 г. конфисковано  и объявлено собственностью

РСФСР "все движимое имущество граждан, бежавших за пределы республики или скрывающихся до настоящего времени". На основании Прим[ечания] I к ст[атье] 59 Гражданского кодекса РСФСР, "бывшие собственники, имущество коих было экспроприировано на основании революционного права или вообще перешло во владение трудящихся до 22 мая 1921 года, не имеют права требовать возвращения этого имущества". Так как за последовавшей национализацией земли Гражданский кодекс объявил отмененным само понятие недвижимого имущества, русские беженцы, в конечном выводе, лишены в советской России права собственности на все без исключения принадлежащее им имущество и при возвращении в советскую Россию могут лишь вновь приобретать таковое в пределах, допускаемых советскими декретами. Какого-либо ограничения в отношении имущества, привозимого репатриированными из-за границы, соглашением верховного комиссара с советским правительством не установлено.

    Таково значение данных и соображений, приведенных в записке  верховного

комиссара д[окто]ра Нансена Совещательному при нем комитету по вопросу о репатриации в связи с докладом г[осподи]на Вольфа.

    Того  же  вопроса записка д[окто]ра Нансена касается по  поводу доклада

представителя старой организации русского Красного креста165 д[окто]ра Лодыженского о продолжающемся подготовлении медицинского персонала для работы в советской России. Упоминая о докладе д[октор]ра Лодыженского, д[окто]р Нансен обращает внимание Совещательного комитета на приложенный к материалу заседания рапорт своего представителя в Москве д[окто]ра Гордипа о поступившем к последнему предложении советского правительства предоставить русским студентам-беженцам, изучающим медицину в иностранных университетах, места врачей в советской России.

    Обсуждение доклада Лодыженского, предшествовавшее  рассмотрению доклада

г[осподи]на Вольфа, послужило ближайшим поводом к поднятию в заседании Совещательного комитета 20 апреля 1923 года вопроса о репатриации.

    В   своих  личных  объяснениях  д[окто]р   Лодыженский  высказал,   что

приложенное к письменному материалу обращение советского правительства к д[окто]ру Гордипу не содержит достаточных гарантий, при которых ныне же представилось бы возможным предпринять серьезные шаги для отправки в Россию медицинского персонала. На поставленный д[окто]ром Нансеном прямой вопрос, какие возражения д[окто]р Лодыженский имеет против принятия предложения советского правительства, д[окто]р Лодыженский заявил, что предложение это крайне неопределенно, так как Советы не предоставляют никаких гарантий медицинскому персоналу, не включенному в состав иностранных организаций, а при этом условии не представляется возможным советовать этому персоналу возвращаться в Россию.

    Г[осподи]н Люсьен Вольф высказал, что врачебный персонал, набранный  из

беженской среды, мог бы работать в России при условии включения его в состав организаций под покровительством д[окто]ра Нансена. По этому поводу д[окто]р Лодыженский выразил уверенность, что если бы такое предложение было сделано, представляемая им организация отнеслась бы к нему с особенным вниманием.

    Последующий обмен мнениями по возбужденному вопросу изложен в протоколе

заседания в следующих выражениях:

    "Председатель  (т[о]  е[сть] д[окто]р Нансен) замечает, что медицинский

персонал во всяком случае пользовался бы защитой, которая предоставлена репатриированным в общем порядке. Представляется ли д[окто]ру Лодыженскому такая защита недостаточной?

    Д[окто]р   Ладыженский   отвечает   утвердительно,  говоря,   что   она

недостаточна.

    Председатель   полагает,  что   каждому  беженцу  следует  предоставить

возможность самому судить, считает ли он защиту достаточной или нет. Донские казаки пришли к положительному заключению и недавно вернулись в Россию.

    Д[окто]р Ладыженский замечает, что он говорит только от имени персонала

старой организации русского Красного креста.

    Графиня  Панина166  того мнения, что  сама  редакция  письма советского

правительства указывает, что правительство это не очень желает возвращения в Россию медицинского персонала, о котором идет речь".

    Этим  закончился  обмен  мнениями  по вопросу  о  посылке  медицинского

персонала в советскую Россию. Резолюций по этому предмету постановлено не было.

    По  рассмотрении   затем  ряда  других  докладов,  было  приступлено  к

обсуждению приводимой выше резолюции, предложенной г[осподи]ном Люсьеном Вольфом по репатриационной проблеме. Г[осподи]н Вольф дополнительно доложил содержание полученной им от его организации в Варшаве телеграммы с извещением о том, что советское правительство согласно допустить возвращение на родину всех беженцев, покинувших Россию после 12 октября 1920 г.167 без законного разрешения и что советскому представителю в Варшаве уже даны инструкции возбудить перед польским правительством ходатайство об отсрочке принудительного выселения беженцев до 1 июня.

    Далее в протоколе значится:
    "Д[окто]р   Ладыженский   спрашивает,    относится    ли   предложенная

г[осподи]ном Вольфом резолюция только к русским беженцам еврейской национальности, или ко всем беженцам.

    Г[осподи]н Вольф отвечает, что  она относится ко всем беженцам, которые

имеются в виду в декрете об изгнании.

    Д[окто]р  Ладыженский  заявляет, что  при таких условиях  он  не  может

присоединиться к резолюции.

    Председатель   спрашивает,  что  произойдет  с  этими  беженцами,  если

польское правительство подвергнет их принудительной высылке.

    Д[окто]р     Лодыженский     отвечает,     что     необходимо     будет

представительствовать перед польским правительством, дабы оно разрешило им остаться или нужно переселить их в другие государства. Репатриация равносильна для них верной смерти.

    Г[осподи]н Аберсон  (представитель Всеобщего  единения  помощи евреям),

поддерживая резолюцию г[осподи]на Вольфа, выражает желание внести в нее некоторые изменения. Он замечает, что на верховного комиссара возложена не организация репатриации беженцев, а лишь помощь тем беженцам, которые сами просят о возвращении на родину, так как этих лиц нельзя предоставить самим себе. Верховный комиссар должен получить от советского правительства гарантию в том, что вернувшееся домой беженцы не подвергнутся преследованию; вместе с этим переговоры о репатриации должны происходить под руководством верховного комиссара. Сверх того, так как большинство репатриированных будет без средств, представится необходимым создать для них возможность зарабатывать средства к существованию путем предоставления им после возвращения на родину орудий для работы. Им должна быть оказана помощь не только юридическая, но и практическая.

    Что касается беженцев из русских евреев в Польше, то 300  из них решили

вернуться в Россию. Тем не менее не следовало бы допускать, чтобы вопрос о помощи репатриированным был использован как средство давления для сведения дела к ликвидации проблемы русского беженства в нежелательном смысле. В заключение оратор предлагает прибавить к резолюции г[осподи]на Вольфа после слов "в видах репатриации" слова "под покровительством верховного комиссара".

    Как  видно  из  протокола,  г[осподи]н Вольф  против такого  дополнения

предложенной им резолюции не возражал. Председатель же к нему присоединился. Далее в протоколе излагается:

    Графиня Панина полагает,  что  надобности  в  резолюции  нет. Верховный

комиссар уже вел аналогичные переговоры и нет никакого основания особо упоминать о них в связи с русскими беженцами в Польше.

    Председатель замечает, что резолюция -- общего характера.
    Графиня Панина боится, что  Комитет своей  резолюцией  особо подчеркнет

одну из мер, способных разрешить вопрос о русских беженцах в Польше. Это не единственная мера, которую нужно иметь в виду. А так как она наиболее легко выполнима, то возможно, что польское правительство прибегнет к ней тем более охотно, что она будет этим путем выдвинута на первый план.

    Г[осподи]н  Джонсон  (помощник  верховного  комиссара)  заявляет,   что

резолюция совершенно общего характера, доклад же о положении русских беженцев в Польше составляет предмет другого номера повестки.

    Г[осподи]н  Вольф говорит,  что меры по репатриации принимаются главным

образом в Польше и Румынии, где положение русских беженцев критическое. Следовало бы облечь д[окто]ра Нансена мандатом Комитета вступить в переговоры с советским правительством.

    По статистическим данным, в одной Румынии  1030 беженцев высказалось за

репатриацию. В других местах половина беженцев готова согласиться на возвращение на родину при невозможности быть отправленными в другие страны. Если бы верховный комиссар отказался облегчать репатриацию, он принял бы на себя очень серьезную ответственность. Известное число русских беженцев в Польше окажется в невозможности выехать в Соединенные Штаты до 1 июля ввиду паспортных затруднений. Некоторые беженцы вообще не в состоянии эмигрировать. Если бы предложение д[окто]ра Лодыженского было бы принято, беженцы могли бы быть изгнаны в нейтральную зону и там погибнуть: уже имел место случай, когда в течение 48 часов группа беженцев болталась между русской и польской стражей.

    Г[осподи]н Аберсон разъясняет, что, указывая число 300, он  имел в виду

только желающих возвратиться на родину русских беженцев еврейской национальности в Польше, а не других беженцев. С другой стороны, репатриация касается только тех беженцев, которые желают вернуться на родину.

    Председатель говорит,  что, по  его сведениям,  общее число беженцев  в

Польше, желающих быть репатриированными, составляет 5000.

    Д[окто]р Лодыженский полагает, что Верховный комиссариат был создан для

улучшения участи русских беженцев, а не для содействия их репатриации. Та общественная группа, которую он представляет, была всегда противницей идеи побуждения беженцев к возвращению в советскую Россию.

    Председатель говорит,  что  Верховный  комиссариат  вовсе не  побуждает

беженцев возвращаться в Россию, а ограничивается оказанием им помощи в тех случаях, когда они сами желают это сделать. Г[осподи]н Вольф замечает, что вопрос о помощи репатриированным в форме предоставления им орудий труда уже был рассмотрен представляемыми им организациями.

    Г[осподи]н Аберсон,  отвечая г[осподи]ну Лодыженскому, замечает, что ни

одна из организации не пожелала бы брать на себя ответственности в способствовании репатриации. Дело, таким образом, не в репатриации, а в оказании помощи тем, кто желает вернуться на родину. Может быть, желательно, дабы избежать могущих иметь нежелательные последствия недоразумений, изменить редакцию резолюции. Он предлагает следующую редакцию: "Верховный комиссар будет уполномочен вести переговоры в видах обеспечения помощи русским беженцам, которые пожелали бы вернуться на родину в условиях" и т. д. по предложенной редакции. Такое изменение или иную равнозначную формулировку.

    Д[окто]р Ладыженский поддерживает свою точку зрения и говорит, что было

бы неправильно оставлять детей беженцев без помощи в Болгарии по недостатку средств, а вместе с тем находить средства на репатриацию людей, безопасность коих на родине не может быть гарантирована. Дело помощи верховного комиссара должно быть ограничено нуждающимися в таковой европейскими беженцами.

    Председатель замечает,  что  верховный  комиссар не  принимает на  себя

никакой финансовой ответственности в области репатриации: он будет только заботиться о защите репатриированных со времени возвращения в советскую Россию. Если д[окто]ру Лодыженскому известны случаи, указывающие, что с репатриированными нехорошо обращались, ему следовало бы поставить об этом в известность верховного комиссара. Что касается русских детей в Болгарии, то верховный комиссар не принимал на себя никакой ответственности в отношении их, как это и указывается в сообщении Комитету. Несмотря на это, он сделал все возможное, чтобы им помочь.

    Графиня  Панина, признавая резолюцию в том виде, в котором она изложена

г[рсподи]ном Вольфом, в этом виде поддержанной представителями Земско-городского комитета168, имеющей чересчур общий характер и не могущей быть принятой, предлагает внести в нее поправку,"точно определяющую ее значение".

    Комитет  определил  разрешение  вопроса  отложить  на  конец заседания.

Обсуждение вопроса возобновилось внесением графиней Паниной проекта резолюции г[осподи]на Вольфа в измененном виде. Предложенная графиней Паниной редакция гласила:

    "Имея  в виду кризис, переживаемый в настоящее время русскими беженцами

в Польше и Румынии, и надеясь, что верховный комиссар соизволит продолжать переговоры и шаги, уже предпринятые в целях устранения затруднений существующего положения, имея в виду, что известная часть беженства выражает пожелания возвратиться на родину, Совещательный комитет" и т. д. следовала резолюция в том виде, в котором она была внесена г[осподи]ом Вольфом.

    По оглашении этого исправленного  проекта, представитель Russian Relief

and Reconstruction Fund169 г[осподин] Комлози обратился к д[окто]ру Нансену с вопросом о том, "откажется ли он от попечения судьбы желающих возвратиться на родину беженцев, если никакой резолюции принято не будет", на что д[окто]р Нансен ответил отрицательно. Ввиду этого г[осподи]н Комлози заявил, что "при таких условиях он считает резолюцию бесполезной, так как существуют особые основания для того, чтобы не выражать своего мнения по этому вопросу в заседании Комитета".

    Как значится  далее  в  протоколе, г[осподи]н Вольф  внесенную графиней

Паниной поправку поддержал. Председатель выразил готовность ее принять, а г[осподи]н Лодыженский заявил, что он против резолюции.

    При голосовании резолюция в предложенной графиней Паниной редакции была

принята Совещательным комитетом голосами всех против одного голоса д[окто]ра Лодыженского, при одном воздержавшемся (господи]н Комлози).

    Таковы  обстоятельства,  вызвавшие  и   сопровождавшие  разногласия  по

вопросу о репатриации представителей русских общественных организаций в составе Совещательного комитета при верховном комиссаре д[окто]ре Нансене.

    При  обсуждении вновь поставленной на очередь перед русской  зарубежной

общественностью проблемы репатриации надлежит прежде всего отметить исключительно

    неблагоприятные условия, в которые в настоящее время поставлено русское

беженство в связи с переживаемым кризисом мирового масштаба в областях как экономической, так и правовой. Ненормальность этих условий, крайне затрудняющая разрешение проблемы, явилась вместе с тем главной причиной разногласия, возникшего в среде представителей русских беженских организаций в Совещательном комитете при Верховном комиссариате по русским делам. В этом отношении достаточно указать на имевшийся в виду Комитета случай насильственного изгнания из пределов Польши группы русских беженцев, которая в течение 48 часов пробыла в нейтральной зоне, отгоняемая вооруженной стражей от границ обеих стран. Характерно, что с точки зрения действующих ныне почти повсеместно исключительных паспортных правил эти русские беженцы, самовольно перешедшие из советской России в Польшу, ныне утратили право на законное пребывание в каком бы то ни было государстве мира. Не подлежит сомнению, что указанные действия польского и советского правительств не могут быть оправдываемы никакими государственными и правовыми соображениями: им, в известной мере, можно лишь найти объяснение в переживаемом кризисе и притом в области не экономической, а правовой. Борьба с подобными явлениями несомненно представляет значительные, подчас непреодолимые, затруднения. Тем не менее учреждения, коим вверена охрана правовых и материальных интересов русского беженства, не должны единственно под давлением опасения принятия теми или иными правительствами репрессивных мер, отказываться от осуществления своей прямой задачи -- защиты русского беженства от произвольных действий властей.

    Между  тем  в   настоящем  случае  совещательный  орган  при  верховном

комиссаре направил свои усилия к разрешению вопроса о судьбе беженцев в Польше и Румынии по линии наименьшего сопротивления, признав необходимость их репатриации единственно ввиду вероятности неуспеха представительства перед польским и румынским правительствами об отмене предположенной ими насильственной высылки части беженцев в советскую Россию. Таким образом, и при сложившихся фактических условиях проблема репатриации может быть сколько-нибудь удовлетворительно разрешена лишь при непременном проведении правовых начал.

    1. Главнейшее  из  них  заключается в признании за  русскими беженцами,

ныне являющимися политическими эмигрантами, права убежища. Если в первое время после захвата большевиками власти, когда так называемое советское правительство еще не было признаваемо иностранными государствами, русские беженцы не могли быть вполне отождествляемы с политическими эмигрантами, то в настоящее время, после состоявшегося признания советской власти многими иностранными правительствами, целый ряд распоряжений большевиков создал для русских беженцев совершенно особое правовое положение в советской России, могущее быть охарактеризованным как постановление вне закона. Для государств, которые, подобно Польше, признали советское правительство, приведенный вывод не может быть оспариваем. Русские беженцы в этих государствах являются выходцами другого государства, оставившими родину по политическим побуждениям и не только подвергающимися опасности преследования за государственные преступления, но уже признанными советской властью политическими преступниками, лишенными как политических, так и имущественных прав. На основании советских декретов такому праволишению подвергнуты все беженцы, самовольно оставившие пределы России до определенного срока, вне всякой зависимости от побуждений, которыми руководился каждый отдельный беженец; а потому совершенно произвольным должно быть признано распоряжение польского правительства о предоставлении права убежища лишь таким русским беженцам, которые могут доказать наличие политических побуждений при оставлении советской России. Такой же характер русское беженство сохраняет и в государствах, не признавших советского правительства. Отрицание правительствами этих государств правового характера власти большевиков и издаваемых этой властью распоряжений не устраняет само по себе юридического значения: а) оставления беженцами своей родины по соображениям политическим и б) наличия неизбежного преследования их в случае возвращения в советскую Россию за действия, направленные против власти большевиков. Таким образом, принципиально не отвергаемое до настоящего времени ни одним из европейских государств и нарушаемое лишь отдельными распоряжениями власти право политического убежища является правовым основанием для пребывания русских беженцев за границей.

    2. Право политического  убежища неразрывно связано с  правом свободного

избрания места жительства, а, следовательно, и с правом свободного передвижения. Действующие в настоящее время паспортные правила, крайне ограничивающие эту свободу, обычно объясняются соображениями экономического и финансового характера. В отношении русского беженства соображения эти сами по себе не устраняют противоречия этих правил праву убежища. Прямым нарушением права убежища представляются существующие ныне особые стеснения права свободного передвижения в отношении русских беженцев.

    3. Репатриация русских беженцев, как политических эмигрантов,  является

политическим актом, связанным с подчинением так называемому советскому правительству и признанием правового характера как власти большевиков, так и издаваемых ими декретов. Положение это само по себе не требует доказательств. Репатриационная политика верховного комиссара усиливает политическое значение предпринимаемых им в этой области мер. Этим, между прочим, объясняется удостоверенный самим верховным комиссаром факт принятия большевиками деятельного участия в организации репатриации беженцев.

    Приведенные  положения  предопределяют   отношения  русских   беженских

организаций и русской зарубежной общественности к проблеме репатриации.

    4.   Политическое   значение  репатриации  с  точки  зрения   интересов

коммунистической власти может быть расцениваемо различно. Несомненно, однако, что само беженство в своей борьбе за освобождение России от большевистского ига не имеет основания противодействовать возвращению в советскую Россию лиц, добровольно того пожелавших, вне зависимости от тех побуждений, которыми могут руководиться при этом отдельные лица. Принудительное пребывание их за границей может иметь лишь разлагающее влияние на беженскую среду, а потому содействие репатриации этих элементов не может быть отвергаемо. Однако такое содействие репатриации не должно выявляться во вступлении, хотя бы косвенно, через посредство третьих лиц, в какие-либо договорные отношения с большевиками, неизбежно связанные с признанием советской власти и правового характера их декретов, а также с принятием ответственности за судьбу репатриируемых в советской России. Совершенно иное значение имеет оказание материальной помощи лицам, возвращающимся в Россию по добровольному желанию на свой риск и страх, при том, однако, условии, чтобы оказываемая в этих случаях общественная помощь не была производима за счет средств, предназначенных на помощь беженству.

    5.  Репатриация может  быть  допускаема  лишь  при  условии  свободного

согласия репатриируемых. Свобода такого волеизъявления определяется не только отсутствием принуждения или угрозы такового, но и сознательным отношением пожелавших вернуться на родину к созданным большевиками правовым и экономическим условиям жизни в советской России. Русская зарубежная общественность, в лице своих организаций и отдельных членов, должна поэтому прилагать все усилия к возможно широкому распространению в своей среде сведений о советской России. По этому поводу нельзя не указать, что данные, исходящие как от верховного комиссара д[окто]ра Нансена, так и от г[осподи]на Вольфа об обстоятельствах, сопровождавших репатриацию нескольких групп беженцев, не могут не вызывать серьезных опасений. Прежде всего, статистические сведения о количестве русских беженцев в Польше и Румынии, "добровольно выразивших" желание вернуться в советскую Россию, по-видимому, свидетельствует о том, что Верховным комиссариатом в достаточной мере не учитывается то влияние, которое неизбежно оказали на свободу волеизъявления беженцев угрозы польского и румынского правительств насильно изгнать их из своих пределов подобно тому, как это фактически было выполнено польским правительством в отношении одной группы беженцев. В связи с этим не лишено значения то обстоятельство, что до настоящего времени наибольшее количество репатриированных усилиями д[окто]ра Нансена относится к беженской группе, водворенной в Болгарии, где, как известно, положение беженцев было исключительно тяжелым170.

    Таким образом,  представляется несомненным,  что применяемый д[окто]ром

Нансеном метод репатриации не устраняет возможности принятия этих мер в отношении таких лиц, которые изъявили согласие вернуться в советскую Россию единственно под влиянием угрозы выселения насильственного. Еще в меньшей мере имеющийся материал свидетельствует о знакомстве репатриируемых с правовыми и экономическими условиями жизни в советской России. То обстоятельство, что верховный комиссар придает значение серьезной гарантии личной безопасности репатриируемых заключенным им с советским правительством соглашениям, свидетельствует, по-видимому, о недостаточном знакомстве Верховного комиссариата с указанными условиями. В этом отношении обращает на себя внимание последняя часть принятой Комитетом резолюции, в которой высказывается пожелание о предоставлении репатриируемым "достаточной охраны, дающей им возможность восстановить свои жилища и восстановить экономическую деятельность". Пожелание это, по-видимому, лишено всякого реального значения при действии декретов, которыми русские беженцы лишены всего принадлежащего им в советской России имущества и даже права домогаться возвращения такового от третьих лиц. Введение приведенных слов в резолюцию может явиться источником заблуждения репатриируемых относительно ожидающих их в советской России условий существования.

    СВОДКА
    сведений об отношении советской власти к реэмигрантам
    Реэмиграция, как таковая, началась с февраля 1921 г., когда французские

власти в целях скорейшего рассредоточения русских военных контингентов (находящихся в лагерях Галлиполи, Лемноса и Кабаджи171) начали усиленно пропагандировать идею возвращения на родину.

    Первый эшелон репатриируемых,  в  общем  числе  до  1500  человек,  был

отправлен из Константинополя на пароходе "Решид Паша", вышедшем из Константинополя в Новороссийск 13 февраля 1921 года. Через два месяца "Решид Паша", вторым рейсом, отвез в Одессу около 2500 человек.

    Первый  эшелон  репатриантов  был  принят  советской  властью с  мерами

чрезвычайной предосторожности. На берег высаживались ежедневно только небольшими партиями, почему "Решид Паша" задержался на новороссийском рейде около месяца. Всех, высаживавшихся на берег, тщательно обыскивали, отбирали все деньги и ценные вещи и отправляли затем в ЧК.

    Как общее  правило,  все  офицеры и  военные  чиновники расстреливались

немедленно в Новороссийске, а остальные должны были заполнить особый опросный лист, заключающий в себе 31 пункт. Для рассмотрения содержания заполненных опросных листов была учреждена при ЧК особая комиссия. Результаты работ последней комиссии выразились в следующем. Большая часть унтер-офицеров была расстреляна, а меньшая часть выслана в концентрационные лагеря на севере России. Рядовых солдат и казаков перевели на содержание в местный Новороссийский концентрационный лагерь впредь до проверки правильности содержания опросного листа (в последнем, между прочим, требовалось указать предыдущую службу и место пребывания за последние три года, для каждого года отдельно, указать, имеются ли родственники в советской России, их адрес и пр.).

    По мере поступления ответов с мест происходило  следующее: а) солдатам,

давшим правильные показания в опросных листах, предлагалось поступить в Красную армию, а не желающим предлагалось поступить на работу в Баку, на нефтяные промыслы, с обещанием отпустить домой через шесть месяцев. В случае отказа от обоих предложений такие лица продолжали содержаться в концентрационных лагерях; б) лица, давшие неправильные показания в опросных листах, немедленно расстреливались.

    Таким образом, из  общего числа 1500 человек, приехавших в Новороссийск

на "Решид Паше", в феврале месяце 1921 г. было расстреляно до 500 человек.

    Второй  рейс  "Решид  Паши"  в  Одессу  большевики  с  внешней  стороны

постарались обставить помпезно. "Решид Паша" был встречен в Одессе оркестром, игравшим "Интернационал", с парохода кричали "ура" и пр. Затем повторилась абсолютно та же процедура, какая была проведена большевиками в Новороссийске: снимание с парохода небольшими партиями, расстрелы лиц командного состава, опросные листы и пр.

    Сведения, поступившие  разновременно из  различных  источников,  в  том

числе даже и из одесской большевистской прессы, определяют число расстрелянных репатриантов, прибывших в Одессу на "Решид Паше", в 30%.

    В  дальнейшем  репатриация носила  до весны 1922  года уже  отдельный и

случайный характер, причем реэмигранты, прибывающие маленькими группами, либо имели возможность перед своим отъездом в советскую Россию заручиться тем или иным документом от представителей советской власти, либо, действительно, не имея за собой никаких грехов перед советской властью, рассчитывали на благополучное возвращение домой. Последняя надежда обыкновенно не оправдывалась, как можно судить хотя бы по данным прилагаемых выдержек из частных писем.

    Весной  1922 года в Болгарии начались гонения на русских и одновременно

усиленная агитация за возвращение на родину. В результате сложившейся для русских мучительной обстановки вновь начались попытки организованного возвращения эмигрантов на родину. Отправлялись партиями иногда численностью от 100 до 200 человек, частью в Одессу, а частью в Новороссийск. Обычно небольшими группами. Например, в мае месяце с[его] г[ода] партия казаков в 180 человек отправилась из Варны в Новороссийск. Партия эта была посажена в карантин и тотчас же ограблена до нитки, офицеры были отделены и в тот же день расстреляны. В числе расстрелянных были: Войска Донского Войсковой старшина Баранов, хорунжий Зорин, сотник Фомин, подъесаул Ковалев и др. Оставшиеся казаки были постепенно отправлены по своим станицам в распоряжение местных особых отделов для производства детального расследования об их службе в Белых армиях.

    Частные  письма, полученные  простыми казаками из своих станиц,  рисуют

вполне определенную картину того, что ожидает возвратившихся на родину, даже таких казалось бы маленьких людей, как рядовой казак. Что же ожидает офицера, чиновника или просто интеллигентного человека -- это не подлежит никакому сомнению: в лучшем случае -- заключение в концентрационный лагерь в качестве заложника, подлежащего расстрелу при первом удобном случае.

    В приложениях  к  настоящей справке  даны  копии выдержек из  писем  из

советской России, адресованных в огромном большинстве простым солдатам и казакам. В этих письмах дается категорический совет: в настоящее время возвращаться в Россию эмигрантам нельзя, так как их ожидает расстрел или смерть в тюрьме.

    Наша мамаша много пострадала -- четыре месяца сидела  в  тюрьме, а дяди

Ивана, дяди Симеона совсем нет. Были вместе с мамашей, сейчас их нет... Ты нам пишешь, что будешь домой. Ну, смотря какое будет у Вас настроение. Если вы услышите какие слухи, что будет иное распоряжение и подходящая жизнь, а если так, как сейчас у нас живется, то лучше сидите на месте, потому, что таких людей здесь не желают... А может можно приехать к тебе, то пиши -- я приеду к тебе с сыночком Мишей... (Усть-Лабинская, 29 июня 1922 г.)

    Ты пишешь, чтоб тебе 2 или 3 ответа написали. Это для нас очень тяжело.

Если одно письмо -- 250 000, то где же столько денег взять на три письма. Возьми на арифметику -- сколько будет денег... Теперь хлеб у нас порос травой... А сейчас есть нечего. Все меняют на хлеб что угодно, прямо на дурняка: за 2 фунта муки 1 одеяло; 10 фунтов -- шубка, 20 пудов -- 1 пара быков, ну прямо задурна берут; у кого хлеб есть, у того все есть, что хочешь... У нас, начиная от станицы Казанской, на восход все станицы совсем голодные. В нашей станице пока еще песенки кричат, а там уже разговаривать не могут. Ты пишешь, что хотя страдаем, а чести не теряем... Коньячек выпивать дюже не надо... Если думаешь домой, то кто от Вас приезжает, то яко наг, яко благ, чисто и остаются. Так, что дюже не рискуй по одному ехать. Ты пишешь деньги не жалейте -- да их нету... Хозяйство 1 конь, 2 коровы, 7 овец, была одна свинья, ну дак съели проклятые; 3 курицы, 2 цесарки, а нас 9 душ.

    Приезжай домой, да не сам, а с армией,  кроме никак нельзя, а без армии

не езди и живи там, а то дома идет ты сам знаешь, что. Смотри в оба, домой не езди, не езди. Идут люди в другой мир. Догадайся, как когда-то на станции перешли в другой мир 34 человека... Живи там до времени своего... Затем дорогие станичники и все дорогие кубанцы, держись, не езжайте никуда, бо приедете с одними ухами. Кто може знает ветеринарного фельдшера Кондрата Яковлевича Андреева. Он прибыл домой в одной исподней рубашке, без сподников, а за верхнюю одежду и говорить нечего... и... (Тифлисская, 3 мая 1922 г.)

    Дорогой братец.  Если  имеешь  кусок хлеба, то  живи  там.  Я начальник

дивизии, получаю 15 миллионов рублей денег и не могу прожить. Пуд муки стоит 14 миллионов... Сейчас здорово волнуются солдаты и крестьяне. Говорят: обещали много всего, но ничего не дали. (Станица Лабинская 1922 г.)

    Моя  жизнь   плохая.  Сейчас  у  нас  сильный  голод...  Кабы  пришлось

встретиться, то не узнал бы меня. Я здорова, но сил нет. Весь народ, как больной, не евши. Кто из казаков пришел, те все каются, но я буду просить тебя, старайся придти домой, хотя будем умирать вместе. Хлеба очень плохие, но в некоторых местах высек град, помешал с грязью. Ты пишешь, где Кузьма. Положил свою голову в гор. Краснодаре. Когда вы ушли, а он воротился и жил в стану, а кто-то доказал... (Отрадная, б июня 1922 г.)

    Ты писал за  дядю Василия и братца Михаила -- их  уже нет, убиты в 1921

году, и Дмитрий С. тоже убит в 1921 году. Потом, ты спрашиваешь, как мы живем и питаемся. Живем очень плохо, страдаем голодом. Едим сурепу, макуху и кочаны из кукурузы. Уже у нас нет ни одной коровы -- проели. У нас пуд муки стоит 15 миллионов рублей, так что у нас деньги до того поднялись вверх, что уже спички коробочка стоит 50 тысяч рублей. А теперь, дорогой сынок, пришли нам с себя карточку. А относительно того, что ты спрашивал, чи ехать домой или нет, то мы советуем жить еще там... (Уманская, 6 мая 1922 г.)

    Письма с Дона
    Область сильно голодает, особенно северные округа. Сеять почти никто не

собирался, так как семян нет: все было отобрано по продналогу172. Весной власти из одной станицы посылали казаков в другую, иной раз верст за сто, за получением семян, но обыкновенно прибывавшие туда не только никаких семян не находили, но встречали жителей, едущих за семенами чуть ли не в их станицу.

    Скота  почти не осталось.  У тех казаков, что  раньше имели  по  30--40

голов, теперь едва ли осталось по паре. В прошлом году жители городов продавали или обменивали в станицах свои вещи на хлеб; теперь наблюдается явление обратное -- в Новочеркасск и Ростов везут станичники ранее173, чтобы на базарах купить хлеба.

    Людоедство  факт,  установленный даже  в  Новочеркасске, где  продавали

котлеты из человеческого мяса. Наблюдаются кошмарные сцены убийства матерями своих детей, чтобы не видеть их мучений, а затем самоубийства. Сообщающий знает два факта, когда в одном случае мать отравила всю семью, а в другом -- задушила двенадцатилетнего сына.

    Свирепствуют эпидемии тифа, холеры и  различных желудочных заболеваний.

Смертность приняла громадные размеры, особенно это заметно на железнодорожных станциях, где в день умирают десятками. Покойники на кладбищах лежат в очередях, ожидая похорон, а привозимых из больниц, без гробов, сваливают в кучи, где они лежат по несколько суток.

    Мука, привозимая  из-за границы для голодающих, им не  попадает, а идет

на Красную армию и для коммунистов. Настроение подавленное. На восстание надежды нет никакой. Вначале ждали прихода Краснова174, теперь уже никого не ожидают. Удивление вызывает Западная Европа, до сих пор не могущая понять, что советская власть провалилась окончательно. Опасаются, что при приходе своих снова вспыхнет месть, а потому мечтают о каком-то третьем лице, которое установит порядок и справедливость, ибо с коммунистами расправится само местное население при падении власти (это учитывают евреи и массами бегут в Финляндию, Польшу, Западную Европу и Америку).

    Отношение  к  интеллигенции  стало  хорошим.  Начала   распространяться

подпольная литература, высмеивающая коммунистов, фельетоны Аверченко175, юмористические рассказы, частушки, высмеивающие власть, и проч[ее].

    В  станицах террор  не уменьшился и  до сих пор  производятся публичные

казни, для чего станичники собираются набатным звоном, с церковной паперти предъявляется данному лицу обвинение, наскоро устраивается инсценировка суда и приговоров и тут же приводится в исполнение. Особенно свирепствовал террор во время и после рейда Назарова176, который, кроме громадного вреда населению, ничего не принес, ибо, где только проходил хоть один назаровец, следом шла смерть и разрушение. За приют на ночь одного из назаровцев или даже за разговоры с ним старшие в доме расстреливались, дети выбрасывались на улицу, имущество конфисковывалось, а все постройки сжигались.

    Всякое  получаемое  из-за   границы  письмо   навлекает  подозрение   в

установлении связи с белогвардейцами (и порой влечет за собою преследование). Вернувшиеся из-за границы исчезают через 3--4 дня бесследно, так как во всяком вернувшемся советская власть видит врага, таящего контрреволюционные замыслы. Амнистия -- это обман. По официальным заявлениям властей, их "последний враг -- это беженец за границей, ибо он мешает установить связь с Европой, а ей -- признать" их. Поэтому принимаются все меры к уничтожению эмиграции.

    Вчера  приехал из дому  и опять  в  Петровск.  Жизнь  на Кубани страшно

скверная. Голодовка полнейшая, а грабежи и убийства небывалые. Я тоже чуть было от нападения воров не пошел на тот свет. Отделался порядочным ранением. Пиши, как живешь, но отнюдь не в открытых письмах и тем паче не разглагольствуй особенно, помня то, что если за тобой нет никакого контроля, то за нами их сотни. Ну, да ты, пожалуйста, пока что лучше не пиши, а то придут и заберут последний хлам. (Петровск Дагестанский, 25 апреля 1922 г.)

    Я  сидел  в  подвале. Сидел за то, что  соседи  сказали,  что  мой  сын

офицер... Сейчас тянут сильно налог. 15 пудов с десятины, 150 пудов готовить надо на осень... Хотя ты и соскучился, и мы соскучились, но я советую тебе, когда попалось тебе хорошее место, то живи себе спокойно, а домой не ходи, потому что дома не дай Бог, что. А жена и дети твои не пропадут. (Кирпильские, 15 мая 1922 г.)

    Подожди, родненький. Все идет постепенно к концу, но очень медленно. Но

Бог даст дождемся. Не торопись и сиди смирно. (Ялта, 25 июня 1922 г.)

    Даня, домой не рискуй!... Разлучила нас распроклятая русская революция.

Жизнь у нас как-то ограничена... да вам, должно, понятно. (Станица Зассовская, 24 мая 1922 г.)

    Ты  просил  сообщить,  какие казаки  дома... Какие  не уходили и  какие

поприходили, все живут дома припеваючи, как "макуха в прессе". (Зассовская, 26 мая 1922 г.)

    Прежде я пропишу о том, что письмо, которое было тобою пущено 27 марта,

мы получили в конце Пасхи, 23 апреля по новому стилю. Премного благодарны за твое письмо и мы все рады были этим письмом до безумства. Но ничего не возрадовало нас так, как твои слова о дешевизне. Удивительно какая дешевизна и какая жизнь. Ах, две больших разницы между Россией и Болгарией. Ты просишь прописать, как в нашем краю на Кавказе. Легко нам сказать, но трудно описать, что творится. Ох, пропала Россия, пропал наш народ, пропала наша жизнь молодая. Голод до безумства, а именно товарищи довели. Вот, как ты знаешь, как мы жили, по сколько сеяли и по сколько было скота, кроме того какая сбруя была, затем теперь несем голод. Из десяти штук лошадей осталось полторы калеки, коров нет. Можно короче ответить: телка годовичка, лошадь и жеребенок -- и все хозяйство. Товарищи взяли 8 штук скота и до 300 пудов пшеницы. А теперь сидим и несем очень и очень невыносимую голодуху. Посев есть озимый четыре с половиной десятины, но трудно его ожидать. Как ты знаешь, Ставропольская губерния -обширная страна, урожайное уютное место, самая хлеборобная местность. В ней выкачано после вас силой хлеба тысячи миллионов пудов. А теперь там сильный мор и голод. Гибнут, как мухи, трудовые люди. Все уничтожено, запустел и Ставропольский край, зарастает мохом и полынем. Нет возможности описать гибель русских людей. Сильные грабежи, убийства. На степь не показывайся молодой человек -- убьют бандиты. Новостей -- книгу бумаги и тогда описать невозможно. Все очень дорого, невозможно жить... (Письмо получено терцами.)

    Здравствуй дорогой брат А. М. Уведомляю тебя я, что я дома живу, но как

живу, ты даже не имеешь представления. Самое главное, что голодаю и страшно голодаю, и здоровье никуда не годится, прямо тебе скажу, инвалид, болит грудь, и ноги не годны, еле хожу, жизнь невозможная, не знаю, переживу я или нет до нового урожая, только нет, навряд. Работать нечем, осталось одна пара быков и те ни такие, как нужно. Словом, гибель и гибель на каждом шагу ожидается, посеву почти нет и в будущем жить нечем. Если тебе известно что-нибудь про К., то пропиши, а ему если увидишь, скажи в каком я положении нахожусь в самом и ужасном. Если бы ты встретился, то не узнал бы меня: земля, пала177, на 20 лет кажусь старше настоящего. Родители мои умерли без меня. Остался я один, помочи ожидать неоткуда, погибаем, большое множество у нас умерло людей, причина смерти -- голод, какой-то кошмар. Шлю тебе привет и желаю всего хорошего. Увидишь К., передай привет. Твой брат. (Письмо из Черкасского округа, Донской области).

    Один из офицеров, уехавший в 1921 г. с о[строва] Лемноса, пишет:  Жизнь

не плохая, хлеба хватает до нового урожая, а там опять с хлебом да и "зеленый лук растет". Последняя фраза, поставленная в кавычки, была у них условным знаком, что нужно читать не только по строкам, но и между строк. Вечером на огне были проявлены скрытые для простого глаза строчки, а в них оказалось следующее:

    "Жить нельзя,  голод и восстание. Не знаешь, куда  присоединиться. Если

присоединиться к коммунистам, то убьют восставшие, если пристать к восставшим, то не будет помилования от коммунистов. Не верьте политическим ораторам и партиям. Держитесь своей военной организации. Только она и спасет Россию".

    Плохо, жрать нечего, абсолютно нечего. У кого есть  кое-что, проживает,

отдает за крошки хлеба. Так, например, мы за зиму прожили два подворья, а за зиму ни разу не были сыты, а у кого ничего нет, тот обречен на голодную смерть. Охота на сусликов, собак -- явление обыкновенное. Недавно приехала из Н-ой станицы...178 и рассказала, что две женщины (она называла их, но я забыл) убили отца и у них при обыске нашли человечье мясо, засоленное в кадушке, а жена Н. ела мясо своего умершего ребенка. Вообще на почве голода столько можно собрать материалов, что и бумаги не хватит. Ты пишешь, что тебя тянет на родину, а В., вернувшийся от вас и служит на хорошем месте, говорит, что если бы он попал опять за границу, то никогда и ни за что не тосковал бы по родине и даже бы не вспомнил про нее ни разу. То же говорят все казаки, которые приехали от вас и вкусили голода. Я с своей стороны не советую тебе ехать сюда. Здесь делать нечего совершенно, а об учении и думать нечего.

    Получил письмо... и  ваш  адрес, что вы на чужбине  далекой  работаете,

живете, слава Богу, хорошо, и... тоскуете по родине... И я, и многие другие, как я, живем в "изгнании", живем плохо и также тоскуем по родным местам. Общее у нас с вами -- тоска по родине, а не общее -- у вас жизнь хороша, а у нас не красна. Да откуда ей быть красной, когда уже во многих местах начинается людоедство.

    Дорогие,  тоскуйте,  но мудро  тоскуйте по родине...  Сидите пока,  где

сидите, работайте... У нас -- м ка, а у вас мук есть -- а это лучше. Что лучше мук или м ка? Хотелось бы вам многое шепнуть и рассказать вам да... Видал я решетки, сидел в лагерях, кормил вшей, голодал, доходило до потемнения в глазах, головокружения, ходил, как пень... А самое нужное, не знаешь, когда же пустят к своим местам. Многие из нас по воле Бога и по воле людей приказали долго жить... Бывайте здоровы, дорогие, да хранит вас Бог. Будьте мудры до конца, наберитесь еще терпения. Мне и многим хуже вашего -- помните это. Не одни вы тоскуете, а сотни тысяч... (Письмо казака из концентрационного лагеря.)

    Письмо я получил от вас,  за  которое очень  благодарю. А  затем  я вам

сообщу за те семьи, кто выехал за границу. Совершенно ничего, будьте спокойны. Не о чем журиться. Все хорошо. А вы пишите, что домой можно ехать или нельзя. Это зависит от вас. Можно еще пока пожить там, хотя и поприезжали такие, как вы. Но мой совет вам, друзья, живите еще пока. Я могу писать почаще вам письмо, и когда станет жизнь нормальна, то я сообщу вам. Нас здесь годуют. Понаедались до нельзя, аж, темно. С дорогой душой бы к вам бы полетел, но теперь уже поздно. Уже мне томно... (Стараминская, 8 марта 1922 г.)

    Жизнь  наша  не улучшается, а  все хуже.  По приезде  в Астрахань  жили

ничего, т[о] е[сть] было на что жить, а теперь почти все прожили. Хотя мельничешка еще есть, но молоть нечего. Хлеба здесь не сеют. Да, к сожалению, у нас-то и сеять нечем и нечего. Сами хлеба почти не видим. Питаемся лишь только одной рыбой. Как дальше будем жить, не знаем. Ты писал, что желаешь помочь папе. Папа сказал так: если возможно что-нибудь помочь, то пришли посылку, что-нибудь съестное и только... (Астрахань, 27 марта 1922 г.)

    Скоро ли вы приедете домой. В нашем доме живут  квартиранты. Приезжайте

домой, а то наш дом разорят. Нам жить трудно. Нам не то что одеваться и также обуваться... Для всех нет хлеба, много голодных. Новостей очень много, но писать пока не будем. (Отрядная, 10 марта 1922 г.)

    В Крыму после эвакуации русской армии
    Лицо,  выехавшее  из Крыма  в начале декабря 1921 года, сообщает. После

эвакуации Крыма войсками ген. Врангеля Крым был занят частями 4-й Красной армии. В частности в Феодосию вошли части 3-й, в Симферополь -- 51-й, а в Севастополь -- 46-й дивизий.

    Немедленно особый отдел 40-й армии приступил к регистрации всех военных

чинов, оставшихся в Крыму.

    Первая регистрация
    Приказ о регистрации, изданный Фрунзе179, был составлен  в  таком тоне,

что большинство военнослужащих истолковало его как амнистию и решило, что регистрация не представляет никакой опасности для явившихся на нее добровольно. Поэтому почти все оставшиеся в Крыму военнослужащие зарегистрировались и действительно первые дни, за исключением единичных случаев самочинных расправ со стороны красноармейцев, никаких репрессий не было.

    Красные части
    Некоторые  части,  как например,  войска 30-й дивизии,  составленной из

бывших "колпаковцев"180, поражали своей дисциплинированностью, выправкой и вежливым обращением с населением. Эти войска напоминали скорее части дореволюционного периода. Красноармейцы из армии Буденного181 (дошедшие до Симферополя), наоборот, отличались хулиганским поведением и терроризировали население грабежами и убийствами.

    Однако  вскоре  30-я  дивизия,  в которую  успело  поступить  небольшое

количество офицеров, находящихся в районе Феодосии, была выведена из Крыма, и ее место заняла 9-я дивизия, обладавшая всеми отрицательными свойствами, присущими Красной армии.

    Вторая регистрация и расстрелы
    Вскоре по всему Крыму была  объявлена новая регистрация военнослужащих.

Все, явившиеся на эту регистрацию, были арестованы. Арестованные были разделены на две категории. В первую попали офицеры и чиновники безразлично, служившие или не служившие в белых армиях, и солдаты корниловской, марковской182 и дроздовской183 дивизий; во вторую категорию -- солдаты других частей. Попавшие в первую категорию начали поголовно расстреливаться. Расстрел производился сразу большими партиями по несколько десятков человек. Осужденные выводились к месту казни раздетые и привязанные друг к другу и становились спиной к выкопанной ими же самими общей могиле, а затем расстреливались из пулемета. Убитые и раненые (часто недобитые) сваливались в эту могилу и засыпались землей. Были единичные случаи, когда уцелевшим от расстрела или легко раненым удавалось бежать. Этот массовый террор происходил одновременно во всех городах Крыма под руководством Особого отдела 4-й армии. Количество расстрелянных за эти дни по официальным советским данным:

    Симферополь около 20000
    Севастополь около 12 000
    Феодосия около 8 000
    Керчь около 8 000
    Ялта около 4 000 -- 5000
    Кроме  офицеров  и  чиновников,  расстреливались  и  гражданские  лица,

заподозренные в причастности к белой армии, в особенности прибывшие в Крым во время гражданской войны.

    Врачей  ожидала  та  же  участь, что и  офицеров,  но прибытие  в  Крым

наркомздрава Семашко184 с распоряжениями из центра спасло их от поголовного расстрела. Полоса террора продолжалась до 1 мая 1921 года, постепенно идя на убыль еще с середины января. Кроме того, было расстреляно много гражданского населения в Северной Таврии. Горе так велико, что хочется поделиться... Приехал грек, которого мы уполномочивали привезти мать или кого-либо другого. Слушайте печальную новость: в живых нет никого, кроме А. Г., сестры расстрелянной матери, и Д.; последние спасены своим отсутствием. Мать, дедушка с бабушкой убиты в доме, и дом был сожжен после десанта. Трупы их хоронились с соседями после четырех дней. Мать, перед тем как убить, жгли три часа свечами, допрашивая, где сыновья и муж. Она, очевидно, говорила им правду, а они думали, конечно, что мы в горах. За что же убили? Эх, безумцы, изверги. Мстить, мстить и мстить. Только в бое спасение. Отец страшно убит горем. Сказал, что едет в армию при первом зове.

    Грек говорит, что жизнь ужасная, что-то невероятное.  Люди  бродят, как

тени, и в глаза говорят большевикам, что они мерзавцы. Народ готов сменить Советы хоть на самого черта и подчиниться ему, дабы был порядок и хлеб. (Афины, 30 апреля 1922 г.)

    Милый Дядя. К Таниным безотрадным словам я еще хотела бы добавить много

безотрадного, но "боюсь как бы гусей не раздразнить", да и вас не разочаровать, ведь вы такой оптимист, верите в то, что достаточно быть здоровым и живым, а в остальном всяк человек кузнец своего счастья.

    Ой, как мы раньше в это верили, а теперь ни-ни. Ты хочешь так, а кто-то

заставляет делать иначе. Тебе грустно, а велят радоваться и т. д. Но это еще пустое. А самое главное, у нас голод, люди мрут, как мухи; хоронят их не единицами, а возами, в 50-60-70 человек сразу в одну яму. Где были ямы, шлинища, лесопильные овраги -- там новые могилы, зарытые на две четверти. Собаки разрывают и на этой почве бесятся. На этой неделе бешеные собаки искусали 13 человек. Лечить нечем. Ужас, ужас, ужас... На вашем месте я, да и многие не рвались бы так домой, даже очень многие хотели бы уехать отсюда, лишь бы не жить в своем отечестве. Великое чувство любовь к Родине, но у нас сейчас его нет. Нам непонятна неприкосновенность личности. Каждый гражданин "свободной" России не гарантирован за свою жизнь. Прожил день, ночь, слава Богу. Ну еще что вам напороть. Мы живы и здоровы, верим в будущее хорошее. Мы ожидали, что вы приедете со щитом, а называется вы хотите придти на щите. Жаль. Даже жить не хочется. Да простит вас Бог. Простите за небрежность письма. Темно, керосина нет. Ваша Нина. (Баталпашинский отдел. 18 мая 1922 г.)

    Милый мой друг... Ты пишешь, что тебе очень хочется вернуться домой. Ты

потому так говоришь, что, верно, не знаешь нашей жизни. Ведь это сплошной ужас, сплошное страдание. Мы медленно погибаем. Все, кто не принадлежит к партии коммунистов, разуты, раздеты, голодают, живут в разрушенных домах и с тупою покорностью ждут своего конца. Коммунисты едят, пьют, веселятся, швыряют направо и налево деньгами, и всякому, кто неосторожно выскажется против них, грозит тюремное заключение и смерть. У нас ограбили в городе все церкви и говорили, что деньги, вырученные от продажи церковных предметов, пойдут на покупку продовольствия для города, но все это ложь, ибо после ограбления пьянство и разгул усилились и коммунистические содержанки появились в бриллиантах, снятых с икон. Монастырь у нас упразднили и на монастырском соборе сняли крест и заменили его красной звездой. Молиться нам негде: из шести церквей в городе служба происходит только в одной, а другие запечатаны, а священники арестованы за то, что не хотели выдать святые предметы: чаши, лжицы, копия и пр. Все люди в городе, за исключением коммунистов, ходят, как тени, от голода и нравственных мучений. Одежда вся износилась, а новой делать нельзя, так как нет материалов, а если можно их найти, то простая ситцевая рубаха стоит миллион рублей. Ходим так: зимой на себя наворачиваем все тряпки, что есть в доме, а летом, т[о] е[сть] теперь, надеваем прямо на голое тело рубаху из мешков. Обуви нет, носим туфли из кусков сукна, а летом босиком. Мыла нигде нельзя достать, поэтому мыться нечем. Нет иголок, ниток, почему все ходим в дырках, как прежде ходили нищие. Город наш имеет странный вид: все деревянные заборы снесены на топливо, так что по всему городу можно ходить не по улицам, а насквозь. Деревянные дома тоже почти все разобраны. Каменные дома переполнены, потому что все жители собраны туда. Поэтому грязь, теснота страшная. Мы, например, живем 8 человек в одной комнате. Уборных нет, а все ходят за своей нуждой прямо на улицу, почему по городу местами нельзя пройти. Если и есть в городе хорошие дома, то они заняты коммунистами и их семьями. Там есть и электричество, а мы сидим в темноте, так как ни свечей, ни керосина ни за какие деньги не достанешь. Вот наша горькая жизнь, а ты хочешь приезжать. Зачем. Ведь ты нам все равно не поможешь. Тебя сейчас же угонят в концентрационный лагерь на испытание, а оттуда два выхода: или на тот свет, если ты не сочувствуешь коммунизму, или на фронт, т[о] е[сть] в Красную армию. Дома из приезжающих никого не оставляют. Сиди лучше и жди, Бог даст, кончится же скоро такая мука.

    Очень мне жалко детей.  Они,  бедные, растут, не видя радости, а только

видят преступления, смерть и кровь. Школы есть, но только по названию. На самом деле там ничему не учат, ибо нет учебников, нет учителей. Старых учителей советская власть забраковала, а новые сами еще должны учиться. Сидят бедные дети разутые, раздетые, голодные. Что из них выйдет, Бог один знает.

    Газет  нам не  дают читать никаких, кроме  советских, а  там все хвалят

советскую власть. Кому хвалят? Нам! Да мы сами все на своем горбу несем. Господи! Да неужели же никто не видит, что Россия погибает. Пишут в советских газетах, что вы, беженцы, все не ладите между собой; что вы не поделили? Помните, что все то, что испытали вы, все это капля того, что переживаем мы, и вам надо помнить это крепко. Надо быть заодно, мы ведь от вас ждем спасения. Сами мы уже не люди, а призраки. Вот ты и смотри сам -- надо тебе ехать или нет. По-моему, жди, надейся на Бога и терпи. Придешь тогда, когда можно будет жить и работать, а теперь не стоит.

    Ты хочешь прислать нам денег. Не делай этого, потому  что  все равно мы

или ничего не получим, или получим половину, а то и меньше. Месяц тому назад нам жена моего брата прислала 2 000 000 рублей, но на почте нам выдали только миллион, а другой без объяснения причин удержали. Почему, за что, об этом спрашивать не приходится у наших властей. Ответ все равно не получишь, а если будешь настаивать, то можешь угодить в тюрьму. Посылок тоже не присылай. Они исправно доходят только в Москву, а затем за ними надо ехать туда. Съездить же в Москву все равно, что на Северный полюс. Раньше езды было 5--б часов, а теперь -- 8--10 дней, да перед посадкой на поезд надо на станции ждать дня 3--4. Кто едет теперь куда-нибудь, тот возвращается совершенно больной, ибо в поездах так тесно, что приходится стоять. А попробуй постоять 5--6 дней. Затем ты можешь получить посылку, а по дороге у тебя ее отберут. Жаловаться же некому. Одним словом, мы все рабы, каторжники, что хочешь, но только не люди. Опять говорю -- сиди там, пока можно, а то приедешь, только больше причинишь и себе, и нам муки и горя. Мы пока знаем, что хоть ты живешь по человечески, а то и ты зверем сделаешься. (Калужская губерния, 1 мая 1922 г.)

    Дорогой Гриша!  Меня  страшно беспокоит  то,  что  написали  в  прошлых

письмах, т[о] е[сть] ехать тебе домой сейчас, по-моему, незачем. Вчера всех, приехавших оттуда, арестовали и услали в город, дальнейшая их судьба неизвестна. Пока не выясню и не напишу тебе, ты не выезжай.

    На  днях решится моя судьба, т[о] е[сть] будет судить ревтрибунал. Если

только судьба спасет, то я сейчас же еду в Уманскую, оттуда тебе напишу все-все, и тогда ты будешь знать, что делать. А пока наши страшно не советуют тебе ехать.

    Уже  совершенно  смирилась с тем,  что  может  постигнуть  меня. Смерть

является радостью. Если и жалею где-то в глубине души, так только о том, что может быть не увижу тебя. А как хотелось бы встретиться и только сказать тебе все. Все равно, если даже не станет меня, то тебе все расскажут, ты поймешь и не осудишь. А ведь так может быть, что меня не станет... А впрочем, пусть будет, что будет, все равно жизнь уже потеряла для меня свою прелесть.

    Миша  на  таком  же  положении,  как и  я.  Мама  заболела,  полагаю от

переживаний. Всегда твоя Д. (Екатериновская, 1 августа 1922г.)

    Письмо
    Здравствуйте,  дорогие спасители родины, нашего Тихого Дона. По просьбе

выборных казаков станиц: Чернышевской, Усть-Медведицкой, Усть-Хоперской, Распопинской, Клецкой, Перекопской, Острожской, Иловлинской, Качалинской, Малодельской, Островской, Голубинской, Нижне-Чирской, Есауловской, Великокняжеской, Денисовской, Гундоровской, Милютинской, Морозовской, Усть-Калитенской, Каменской, Раздорской, Мелиховской, Ольгинской, Хомутовской, Егарлыцкой, Мечетенской, Платовской -- сговорились как один и заклинаем себя ради спасения родного Дона поднять восстание и перерезать всех коммунистов за своих братьев, которых они задушили и порасстреляли, когда возвернулись из-за границы, чтобы взяться за мирный труд, а они их повесили, лишь мы случайно убегли из Ростова, а теперь организовались и к нам присоединяются все казаки. Теперь мы просим, как-нибудь сделайте десант, а мы туда будем гнать и соединяться. Езжайте только с оружием в руках, не думайте, что раньше было, теперь вас со слезами и радостью примут и женщины и дети, ждут вас, чтобы присоединиться и бить проклятых коммунистов. Я был в губернии, разговаривал с рабочими и отрядами Антонова185, все как один сказали и говорят, чтобы Врангель шел, или еще кто, или казаки, то мы все как один порежем и разобьем коммунистов и поставим Царя и будем жить лучше по-старому. Довольно покушали свободы, чертовы мы дураки, поверили мы, чертом смутили темный народ. Все, кто приезжает из-за границы, если не уйдет как-нибудь, не убежит, когда его поведут в ЧК, то вешают или душат теперь тайно веревкой, но вместо расстрелов теперь душат тайно, чтобы народ не знал, а ночью на автомобилях увозят в степь, бензином или серной кислотой поливают и сжигают. Голод сильный, кушать нечего, мы в лесу живем, нас сейчас человек [... ]186. С нами Миронов Филипп Кузьмич187, мы его посекли, и он поклялся быть казаком и душить комиссаров: 4 января сделал налет на Фролов, 27 коммунистов побили, 4 комиссара повесили, взяли 64 миллиона денег, сала, галет американских, спирту, табаку, папирос, население очень благодарило, и мы и они нас очень уважают и помогают, кто чем может. Недавно, 9 февраля, на станции Липки свалили под откос поезд с продуктами коммунистов, сахар, крупа, сардины, консервы, винтовки, патроны. Все, что надо, выбрали, а остальное казаки забрали. Идите скорее, просите снарядов и вооружение, и главное -- продуктов с собой. Весь народ русский ждет как избавителей. Впереди должны быть полковые иконы, знамена, и если можно, то больше знамен, потому уже сделали оповещение и тайное предупреждение в каждый почти хутор области Донской и еще агитация идет на Кубани. Теперь Кубанские тоже покушали ще хай ли черт со свободой коммунистами и большевиками як наши казаки прийдут, то мы их пыдем бити188 и начнем освобождать народ от ига. Идите к нам на помощь. Красная армия тоже накануне развала, идите, не бойтесь, что нас мало, нам нужно только спаянные закаленные полки, простите, что на такой бумаге пишем, потому что не было и нету. Я казак [...]. Я организовал с осени отряд и вот уже 115 коммунистов истребил и 64 комиссара, а нас [...] человек, то теперь стали побаиваться говорить вступать комиссарам, хутора все без власти сейчас.

    Пишем письмо, не знаем дойдет ли оно или нет,  а может быть Бог  даст и

поможет дойти. Недавно прибыл из-за границы казак [...] станицы [...]. Он сказал, что в Болгарии Донские части Гундоровский, Калединский, Назаровский, Военное училище, Корниловский, сообщают войска около 15 000. Так что же вы сидите, идите, мы зовем Вас.

    25 июля 1922 г.
    [Подписи выборных ]
    Копия с подлинным верна, что подписью с приложением печати удостоверяю.

Товарищ председателя Донского войскового круга станичный атаман Белградской станицы и председатель сбора станичных и хуторских атаманов.

    Белград, 15 сентября 1922 г.
    Г. Янов
    От  президиума  съезда   станичных  и  хуторских  казачьих  атаманов  в

Югославии

    В  "Лигу Наций" доктором Нансеном вносится  проект  репатриации русских

беженцев, в частности казаков, в советскую Россию. Известно также, что посредником между Советом народных комиссаров и доктором Нансеном по вопросу о казаках является некий граф де Шайля.

    По  уполномочию представителей казачьих станиц и  хуторов  в Югославии,

президиум съезда названных представителей самым энергичным образом протестует как против проекта доктора Нансена, так и против участия лиц, подобных графу де Шайля, ничего общего с казачеством не имеющих.

    Русские  казачьи войска, обладающие  громадными землями  на  территории

русского государства, существующие в течение многих столетий и в настоящем известные Европе своей трехлетней вооруженной борьбой с интернациональной коммунистической властью, ее никогда не признают. Власть группы лиц, именующих себя народными комиссарами России, рассматривалась и рассматривается казачеством как власть насильническая, разрушившая русское государство и народное хозяйство, как власть, которая управляла и управляет страной при помощи террора, обмана и хитрости, наконец, как власть, вошедшая в пределы России в период мировой войны с золотом германского генерального штаба -- достойная презрения и беспощадной кары. Никаким обещаниям такой власти казачество поверить не может. Кроме того, в распоряжении президиума съезда имеются многочисленные и вполне достоверные доказательства расправ коммунистов с возвращающимися в Россию казаками: они или расстреливаются, или заключаются в концентрационные лагеря, в коих умирают от голода и эпидемий, или насильственно мобилизуются в Красную армию, предназначенную внести ужас смерти и разрушения в Европу при первой к тому возможности.

    Потерпев неудачу в борьбе с Советом народных комиссаров, казачьи войска

Дона, Кубани, Терека, Астрахани и Урала покинули свои родные земли со своими войсковыми кругами и Радой (парламентами) и войсковыми атаманами, свободно избранными всем казачьим населением казачьих областей.

    Только  эти учреждения и лица  и объединенная казачья общественность  в

виде Общеказачьего съезда представителей станиц и хуторов -- могут говорить от имени русского казачества, находящегося за границей.

    Граф де Шайля  -- не казак, авантюрист, изгнанный казачеством из  своих

рядов, возможно, имеющий полномочия, но от большевистских казачьих организаций, прикрывающихся теми или другими названиями -- не является тем, кто представляет широкую казачью массу за границей. Всякие сношения с ним и договоры через него нами признаются недействительными для казачьих войск. Что касается гарантий, которые могут быть представлены Советом народных комиссаров по репатриации, то разве забыть опыт международных конференций в Генуе189 и Гааге190.

    Разве "Лига Наций" располагает  властью  над красной Москвой,  творящей

свое ужасное дело?

    Между  тем,  принятие   высоким  учреждением  проекта  доктора  Нансена

возможно, бросит измученных тоской по Родине и тяжелым беженским положением казаков на неизбежную гибель и смерть, и в их мучениях и крови будут повинны могущественные и культурные государства, представленные в "Лиге Наций".

    Не заявить об этом мы, представители казаков, не  можем, так как к тому

нас обязывает честь и совесть.

    Председатель генерал-майор Г. Янов
    Тов[арищ] председателя казак Персианов
    Секретарь полковник М. Сменов
    15 сентября 1922 года. Белград. Югославия.
    Копия
    Господину Лодыженскому
    Просим Вас от имени  донских,  кубанских  и  терских казачьих  станиц в

Югославии заявить энергичный протест против проекта д[окто]ра Нансена о репатриации. Возвращающиеся в советскую Россию казаки подвергаются ужасным репрессиям: расстрелу и ссылке в концентрационные лагери, в коих гибнут массами. Гарантии большевиков -- ложь. "Лигой наций" проекта Нансена равно убийству тысяч людей, самоотверженно боровшихся во имя культуры и права на свободную жизнь в своих землях.

    Президиум сбора станичных и хуторских казачьих атаманов в Югославии.
    Председатель генерал-майор Г. Янов
    Тов. председателя казак Персианов
    Секретарь полковник М. Сменов
    12 сентября 1922г. г. Белград. Югославия.
    Копия191
    После отсылки наших предположении о  плане  эвакуации я  не  получил из

Парижа ни одобрения, ни возражения на свои представления. Из ряда телеграмм вижу, однако, что Вами вполне понята серьезность, если не трагичность, положения и сделаны возможные шаги к облегчению нам осуществления намеченных нами мер. Пока никаких следов воздействия в этой области интервенции в Париже не видно. Но, может быть, причина этого в медленности отношений.

    Спешу  сообщить  о  Нансене,   которому  поручено   нам   помочь,  и  о

Международном Кресте192 и здешних представителях Лиги Наций, так как о Полумесяце я уже доносил подробно, а относительно французского командования еще ничего неизвестно.

    Надеяться  на  покровительство  здесь  Международного  Красного  Креста

совершенно бесполезно, пока представителем его является Бюрнье, отношения которого точно уже определены и известны. Нельзя и говорить не только о желательности подчинения его управлению "наших организаций" , но не следует вовсе ни о чем его просить, и никакого даже "protection"193 (как было сказано в первой телеграмме), не будет. Он окружен враждебными беженству элементами и никакой идеи, кроме репатриации, у него нет, причем нет и никаких средств, по крайней мере на что-либо доброе для русских беженцев. Вот почему я и телеграфировал, что до перемены состава -- при настоящем делегате -- обращение под его эгиду нежелательно. К сожалению, по сведениям Земского союза и городов, их главари сделали уже те шаги, по поводу которых Красный Крест только запрашивал еще меня, и мы здесь опасаемся, не вышло бы разногласия.

    Лига Наций, может быть, и не  будет, говорят, уже здесь в руках Бюрнье.

Называют его заместителем Чайльза (или Кречь), помощник Нансена. О них хорошее у нас мнение, но пока, до приезда Нансена, от Лиги Наций добра мы не видели вовсе... И ждали "самого" с нетерпением, хотя и без радужных надежд.

    Ему составлен и подан меморандум от русского комитета, в  котором более

или менее выразились единомышленные пожелания беженства нашего, причем, за публичным отказом Нансена, после инцидента с Адором194 от насильственной репатриации, этот больной вопрос мы решили было оставить в стороне.

    Сегодня состоялась наша беседа  с  Нансеном... И как ни подготовлены мы

все были к неблагоприятному впечатлению этой встречи, действительность превзошла все наши самые пессимистические представления. Главное же, что вопрос о репатриации всплывает теперь вновь, косвенно, но с исключительной твердостью, хотя Нансен и повторил нам о его решении не думать о насильственной отправке русских в совдепию. Каким же образом получается такое положение?

    Начну  с  того, что  еще вчера в Совете проктора195  Нансен уже заявил,

что, как передал ему Хамид Бей, президент Croissant Rouge196 и представитель здесь Кемаль-Паши197, русским, всем без изъятия, как и грекам, будет предложено оставить Турцию во что бы то ни стало. Дальше, вчера же в совершенно частной беседе с одним лицом Нансен "будто бы" выразил удивление, почему русским не ехать в Россию:

    "Теперь там правит свободный  народ, бывший столь  угнетенным  ранее...

растет народное благосостояние, невозможны те бедствия от недородов, которые при царском режиме приводили к вымиранию миллионов, крестьянство счастливо. Все это светлые явления -- преддверие светлого будущего".

    Прибавляю "будто бы" он говорил так, потому,  что, несмотря на  видимую

достоверность свидетеля, отказываюсь верить такому факту. В отчетах Нансена факты людоедства ведь запротоколированы, смерти, Чека, расстрелы, высылка интеллигенции, преследование Церкви и веры -- все это не выдумки и ему известно... Остается думать, если это было говорено, уже и вправду не с рамоликом198 ли мы имеем дело, как это думают люди, близко видевшие Нансена, и как, пожалуй, можно думать по его внешнему виду и речам.

    Но вот, наконец, сегодня мы и сами услышали эту речь  и что  же? Нансен

заявил официально, что 1) требования кемалистов категорические и касаются выезда отсюда всего русского; 2) что все усилия Лиги Наций достигнуть согласия какой-либо страны на прием русских пока безуспешны и даже безнадежны; 3) что средств у Лиги Наций на помощь беженцам где-нибудь или здесь "пока" не имеется; 4) что сложность вопроса превышает все его силы и разумения, и он будет иметь беседу об этом с господами комиссарами, т[ак] к[ак] выселение должно объять всех греков и армян и вообще христиан; 5) что он о насильственной репатриации не думает, но хотел бы организовать безопасное возвращение в Россию для тех масс, которые теперь двинутся туда по доброй воле (из Греции ЗООО?) и намерены туда переехать; 6) что он рад и счастлив служить делу помощи беженцам (?) -- чем может.

    Наш преосвященный председатель за  это поблагодарил  его  и спросил, не

знает ли он чего о судьбе патриарха. Но сей осведомленный в русских делах и аккредитованный Европой знаток положения в стране чистосердечно признался, что ничего об этом не знает и не может сказать, жив ли представитель всей нашей русской Православной церкви.

    Совершенно  обескураженные этими  сообщениями,  смысл  которых  если  я

сгустил, может быть, краски слов Нансена, передававшихся нам не очень-то точно и подробно переводчиком, однако, общий смысл которых сводится к тому, что, вопреки прежним заявлениям Хамид-Бея, турки не желают терпеть нас здесь, а никуда нас никто не принимает и никуда не могут вывезти, кроме России, -- мы все собрались немедленно на совещание при участии и Нератова199, и всех представителей всех организаций и несколько часов "проговорили". Но пришли только к выводу, что надо ждать событий и того, что скажут "союзники".

    Можно  ли  поверить,  что теперь,  когда считается достигнутым  мир,  и

"будто бы" достойный Великой Англии -- как широко вещает об этом английское правительство, европейский христианский мир допустил бы -- не насильное, а договорное установление такого порядка, при котором ни один христианин никакой нации не мог бы жить в Турции?! К чему же тогда и свобода проливов, и все эти военные приготовления. Большего ведь не мог бы потребовать и новый Омар Завоеватель, разбив вдребезги всю пригнанную сюда армаду. И, конечно, дело вовсе не в этаком требовании турок, которое возбудило бы, пожалуй, вновь только что улаженный вопрос в войне, и даже российские Советы не могли бы, в качестве друзей и союзников Кемаля, идти на такой отказ от всех прав русских даже жить в Турции, прав веками завоеванных?! Да и может ли мыслиться в XX веке, на европейском материке, такой закрытый для всей Европы, как бы китайской стеной изолированный, угол, в котором и сами турки без европейских денег, торговли, науки и пр[и] пр[очем] сварились бы в собственном соку.

    Очевидно,  я  в  этом  глубоко убежден, дело идет  только  об  изгнании

беженцев русских -- без российско-советских паспортов, по требованию не Турции, а друзей, управляющих турками из России. И такое требование будет принято, войны не вызовет и только для нас окажется и применимым, и целесообразным, и гибельным?

    И вот, нынешний, последней  минуты, фазис беженского вопроса. Эвакуация

-- без средств, без прав куда-нибудь направиться не только массой, но даже единицами! Таковы грустные мысли, охватывающие всех нас при общем здесь шуме и торжестве мира или перемирия.

    Из  Сербии  я  получил милые письма Евреинова, обещающего  сделать  все

возможное, но пока не успевшего еще ни в чем. Без "реверса"199a едва ли пустят туда даже сенаторию. Послал ему письма успокоительного содержания, что все, что здесь мы имеем и имели бы для сенатории, передадим ему, да и вовсе он может ее не открывать, лишь бы вывез персонал. Подсчитываем, во что обойдется перевозка имущества и излишков госпиталя. Выходит около 3000 турецких лир, и водою, и железною дорогою -- все одно на одно. Пытаемся зафрахтовать судно. Но риск большой. При теперешних условиях истратим деньги и в нужный момент судна не будет -- вещь, при эвакуации, обычная. Русские, греки все одно. Много суетился Лежнев, желая участвовать в такой операции, найти товар, ехать сам со своим добром и развалившимся предприятием (лесное дело). Оказалось, что он участник -- на 100 лир! Это при стоимости судна 3000 тыс. лир. Земской союз не хочет везти "своего" добра (это главное присвоенные им ЦОК медикаменты и разный инвентарь и люди) морем, чтобы не везти его дальше через всю Сербию. Главное же, даже на инвалидов обещают "рассмотреть" по приезде Баратова, а ему лично вот уже 3 недели безрезультатно приходится хлопотать и ждать для себя одной визы.

    Из Греции любезно дали 100 виз. Милые, и добрые, и отзывчивые Демидовы.

Но кого туда отправишь? Все боятся ехать туда, зная о наплыве беженцев, о дороговизне жизни, о горестях беженского там устройства. Но для многих это будет выходом. Спасибо им.

    В  Болгарию никак не могли до  сегодня  добиться  разрешения  отправить

наших 60 хроников -- с персоналом и добавочными теперь 90. Наконец, получилось разрешение, назначена отправка и снова отменена за мобилизацией вагонов. А Ильдизские бараки уже должны были быть сданы туркам и частью сданы. Все сбиты в кучу (всего там 520 коек). Вчера сломали церковь и сдали этот барак! Сегодня же приехал сюда Фельдман -- хлопотать о средствах. Все предварительные расчеты сломаны действительностью. О положениях и бедствиях наших инвалидов рассказал ужасы, самолично подтвердив все, что писалось сюда. Но теперь бывшие наши инвалиды уже кое-как устроились. Надолго ли? Все, что послал ему последующими транспортами Баратов, устроено. Множество не инвалиды, а спекулянты, скупившие инвалидные паспорта и визы, громадное число контрабандистов, вызывающих понятное отвращение болгар. Положение в Болгарии сквернейшее. Резниченко и тут был арестован. Верхи армейские все разгромлены. Фельдман не чувствует себя в безопасности. Между тем "туда" и только "туда" собираются еще добыть для беженцев визы.

    13 октября (30 сентября ст[арого] ст[иля]) 1922 г., пятница.
    Перевод с польского
    Министерство внутренних дел
    Циркуляр No 11200
    Ко  всем господам воеводам,  комиссару  правительства столичного города

Варшавы, делегату правительства в Вильне, директору V департамента министерства внутренних дел в Познани.

    В дальнейшем развитии изложенного в циркулярах No 19 от  5 декабря 1922

г. No ГВВ 7928 и No 21 от 28 декабря 1922 г. No ГНВ 8644 отношения, стремящегося к более последовательному и успешному действию по вопросу о выселении с территории Речи Посполитой прибывших из России и Украины нелегальным путем массы иностранцев, постановляю:

    А. Полномочия, данные в силу циркуляра  No 21  административным властям

1-й инстанции на территории воеводств Новогрудского, Польского, Волынского, Тарнополь-ского, Станиславовского, Львовского, Белостокского и земли Виленской, предоставляющие этим волостям право выселения путем безапелляционного решения и предоставления убежища всем прибывшим после 12 октября 1920 г. нелегальным путем из России и Украины иностранцам не польской национальности распространить, начиная с 15 апреля 1923 г., на административные власти 1 - и инстанции во всех остальных воеводствах Речи Посполитои Польской.

    В  связи с вышесказанным  еще раз  обращаю внимание  господ  воевод  на

недостаточно энергичные действия в этом отношении, как это показала дотеперешняя практика властей и исполнительных органов, которые ведают выселением, и приглашаю вас к более интенсивной в этом направлении работе.

    Б.  Одновременно,   ввиду  препятствий  технического  характера,  какие

возникают при применении циркуляра No 19 от 5 декабря 1922 г. No ГВВ 7928 в недалекий срок, 1 марта, что могло бы помешать правильному и точному исполнению оного и отразиться пагубно на всей акции, устанавливаю вместо срока 1 марта, обозначенного в вышеупомянутом циркуляре, срок 15 апреля -- для окончательной ликвидации пребывания прибывших нелегальным путем из России и Украины иностранцев, зарегистрированных в списке No 2.

    Ввиду  перемены  срока  циркуляра  No  19  в  содержании  оного  должны

произойти следующие изменения:

    1)  Все  лица  не  польской  национальности  и  не  имеющие   польского

гражданства, прибывшие в Польшу нелегальным путем из России и Украины в промежуток времени с 12 октября 1920 года по 1 июля 1921 г. (эвентуально по день прекращения регистрации) и зарегистрированные в списках No 2, имеют право оставаться на территории Речи Посполитои по 15 апреля 1923 г.

    2) Все паспорта образца No 2 на выезд из Польши должны быть продлены по

15 апреля 1923 г., за исключением паспортов, выданных для следования в Соединенные Штаты Северной Америки, срок коим надлежит продлить по 1 мая 1923 г. при одновременном ограничении права пребывания владельцев этих паспортов по 15 апреля 1923 г. -- что надлежит отметить в паспортном документе на письме и за подписью административной власти 1-й инстанции.

    3) После 15  апреля 1923  г. паспорта образца  No 2,  выданные на  этот

срок, теряют силу документа и должны быть отобраны у лиц, которые не использовали таковых, а владельцы этих паспортов (см. ч. 1, п. 1) подлежат принудительной высылке из границ Польши путем, указанным в циркуляре No 19.

    4) Постановления циркуляра  No 19, касающиеся лиц,  пользующихся правом

убежища или возбудивших ходатайства о признании за ними этого права, остаются в силе.

    При  этом  с особенным  ударением напоминаю, что выдача (подтверждение)

права убежища лежит на обязанности исключительно и единственно ответственных политических властей и что вмешательство и притязания в этом отношении политических организаций не должны быть допускаемы.

    В связи с пребыванием лиц, пользующихся правом убежища, не подлежащим в

отношении срока и впредь никаким ограничениям, надлежит принять во внимание следующие обстоятельства.

    Некоторые    административные    власти   1-й   инстанции    установили

самостоятельно практику замены "карт убежища" (образца, предписываемого п. 6, ч. 1 циркуляра No 6) на "карты побыту", своевременно установленные распоряжением от 18 сентября 1919 г. о регистрации иностранцев в воеводствах б[ывшей] Конгресунки201. В выданных "картах побыту" это обстоятельство очень часто не отмечается, т[о] е[сть] отсутствует официальное удостоверение в том, что владельцы пользуются пребыванием в Польше на основании права убежища.

    Во  избежание  случаев  лишения  прав убежища лиц, получивших документы

взамен прежних документов с отметками об этом праве, а также для того, чтобы избежать применения к этим лицам принудительной высылки после срока 15 апреля, предписывается:

    а)  немедленно прекратить практику  выдачи "карт побыту"  взамен  "карт

убежища" и вообще удержания "карт убежища"; б) по пребыванию лиц, у которых эти "карты" отняты, немедленно возвращать таковые; в) рекламации лиц, у которых отняты "карты убежища" в других административных округах, поскольку эти рекламации внесены до 15 апреля 1923 г., рассматривать безотлагательно и совокупно с соответственными учреждениями возможно скоро, даже по телеграфу; г) независимо от этого предписываю немедленно по получении сего циркуляра составить на основании имеющейся регистрации именные списки; д) лицам, коим выдано право убежища и выданы документы с удостоверением этого права; е) лицам, пользующимся убежищем и проживающим в настоящее время на территории отдельных уездов.

    В   этих  списках  надлежит   обозначить  рубрику  и   свидетельства  о

пользовании правом убежища, и число свидетельств, и кроме того, в списках "б" -- власть, выдавшую свидетельства.

    В списках надлежит особо отметить лица, принадлежащие к категории  "б",

интернированных, которые получали "карту убежища" на основании циркуляра No 5 от 18 февраля 1922 г. No 7 ГВВ 649.

    Срок присылки списков  в  министерство внутренних дел не позже 1 апреля

1923 г. Отчеты о совершении ликвидации пребывания выходцев, зарегистрированных в списке No 2, составленные по форме, указанной п. 6 циркуляра No 19, ожидаю к 15 мая 1923 г.

    Министр Сикорский 201а
    Варшава 9 февраля 1923 года.
    Монитор польский201б, No 35 от 13 февраля 1923 г.